ОН. Это слово не очень похоже на имя, но как прикажете называть первого андроида? Адам? Это слишком банально. Любого, кто способен всерьез выдвинуть такое предложение, стоило бы выкинуть из лаборатории, предварительно вываляв в смоле и перьях. Это было бы вполне заслуженно. Но тогда почему бы не назвать его Гарри? Или Джордж? Или Сэм? В действительности Он являл собой одно из блистательнейших достижений Человека. Ни один сотрудник, осмелившийся назвать Его Сэмом, просто не имел бы права оставаться среди нас. Когда-то у меня была собака, которую я никогда не называл иначе как Собака. Похоже, с Ним был тот же самый случай. Моя Собака была всем, чем только должна являться собака, архетипом всех собак и настоящим воплощением представления о Лучшем Друге Человека. Она просто не могла носить никакого другого имени, кроме как Собака. Назвать ее Принцессой или Чернушкой было бы равным оскорблением. Точно так же и наш андроид, безукоризненный, как гидропонное яблоко, был архетипом Человека. Он – вот достойное имя.

– Ты отнекиваешься уже... – попытался было спорить я.

– Не беспокойся об этом, – сказал Он, взглянув на меня своими удивительными глазами. Именно Его глаза всегда ошеломляли сенаторов, приезжавших инспектировать наш проект, дабы, поддержав его, создать себе рекламу и подправить подмоченную политическую репутацию. Потом они вспоминали и о других Его особенностях и принимались расспрашивать, но начиналось все с Его глаз. Представьте себе небо, смутно отражающееся в замерзшем молочно-белом стекле. Вырежьте из этого стекла два кружочка, окаймленных синевой, и наклейте их на два шарика, белых, как алебастр, как лицо греческой статуи. Это и будут Его глаза. От них не укроешься и не убежишь. Они блестят, словно лед под лучами солнца, словно капля ртути, в которой отражается океан.

– Все равно раздевайся, – сказал я. Он знал, что я упрям. Это может подтвердить любой мой знакомый. – Я хочу взглянуть на рану. В конце концов, я врач.