Наконец я сказал:
– Мы высаживаемся в Кантвелле.
Офицер неохотно поднял голову и отложил газету.
– Кантвелл – дрянное место, – офицер пожал плечами и скривился. – Там всего-то и есть что дежурная станция. Самолет там приземляется раз в два месяца. Холодина. Снег. Ветер – такой, что вы и представить себе не можете.
Станцию вообще собирались закрыть, а потом перевели туда меня.
– У нас там родственники, – сказал я, стараясь говорить как можно естественнее. Меня отнюдь нельзя считать величайшим актером из всех, поднимавшихся на подмостки со времен Бартона, – уж вы мне поверьте. Когда мне приходилось разговаривать с группой интернов, у меня дрожали ноги и до тошноты кружилась голова. Возможно, именно поэтому в их обществе я старался выглядеть таким жестким и крутым – потому, что они меня пугали. Но за последние несколько дней я был просто поражен, как легко, несмотря на всю мою застенчивость, я дурачу людей, если на карту поставлена моя жизнь.
Необходимость может стать матерью изобретательности, но лишь откровенный страх рождает истинное хладнокровие.
– Ваш билет, – офицер тщательно рассматривал нас, пока я вытаскивал два желтых бумажных квадратика. Сигарета в уголке его рта подрагивала, и длинный столбик пепла грозил свалиться с нее. Я боялся, что сейчас в его примитивных мозгах что-то щелкнет и он свяжет напечатанные в газете фотографии с двумя стоящими перед ним людьми. Вот уже больше недели мы играли в "кошки-мышки" со Всемирным Правительством, мчались вперед, словно заводные игрушки, пытались выиграть время. Наши фотографии и описания по крайней мере дней шесть красовались на первых страницах всех газет мира.